Искусственное поле: русская литература и футбол


Искусственное поле:
русская литература и футбол
Александр Фельдберг - о том, как вратарь стал
главным книжным героем



Искусственное поле: русская литература и футбол
Александр Фельдберг - о том, как вратарь
стал главным книжным героем
Футбол – явление сугубо спортивное, что не мешает представителям творческого мира искать в нем источник вдохновения. О связи самой популярной игры планеты с искусством – в специальном проекте Welcome2018.
Как писал Владимир Набоков: «В России <…> доблестное искусство вратаря искони окружено ореолом особого романтизма. За независимым, одиноким, бесстрастным, знаменитым голкипером тянутся по улице зачарованные мальчишки. Как предмет трепетного поклонения, он соперничает с матадором и воздушным асом. Он одинокий орел, он человек-загадка, он последний защитник». Как вратарь стал главным «футбольным» героем русской прозы и поэзии разных эпох – в пяти главах.
Глава первая
Вратарь-машина
Юрий Олеша был страстным болельщиком, дружил со знаменитым спартаковцем Андреем Старостиным, а в детстве сам гонял за команду одесской Ришельевской гимназии. Неудивительно, что первое описание футбольного матча в русской прозе встречается в его романе 1927 года «Зависть». В матче с командой Германии сборной Москвы приходится нелегко: даже штанги стонут под градом немецких атак. Но, на счастье столичной команды, в воротах у них стоит Володя Макаров. Его называют в романе «совершенно новым человеком», а сам он признается, что хочет стать машиной: «Я – человек-машина, – пишет Макаров своему покровителю Андрею Бабичеву. – Не узнаешь ты меня. Я превратился в машину. Если еще не превратился, то хочу превратиться. Машины здесь – зверье! Породистые! Замечательно равнодушные, гордые машины». Вот и в матче с Германией вратарь Макаров творит нечеловеческие вещи: «Володя схватывал мяч в таком полете, когда это казалось математически невозможным. <…> Он обхватывал мяч всем телом, набрасывая свой вес на скорость мяча, как набрасывают тряпки, чтобы потушить вспышку».
Юрий Олеша был страстным болельщиком, а в детстве сам играл за команду Ришельевской гимназии в Одессе
Юрий Олеша был страстным болельщиком, а в детстве сам играл за команду Ришельевской гимназии в Одессе


Как всякий советский спортсмен и новый человек, Макаров переживает за командный результат – в отличие от немецкого нападающего Гецкэ, который, о ужас, «скомпрометировал себя переходами из клуба в клуб за деньги»: «Володе был важен общий ход игры, общая победа, исход, – Гецкэ стремился лишь к тому, чтобы показать свое искусство. Он был старый, опытный игрок, не собиравшийся поддерживать честь команды; он дорожил только собственным успехом». Кто победил в матче, читатели так и не узнают, зато Олеша оставил нам гениальное описание знакомого каждому болельщику напряжения, повисающего над стадионом перед началом игры: рассказ о футболистах, выстроившихся в центральном круге в ожидании стартового свистка, заканчивается фразой: «Трусы бубнили по ветру».

Обложка романа Юрия Олеши «Зависть» (впервые издан в 1927)
Как всякий советский спортсмен и новый человек, Макаров переживает за командный результат – в отличие от немецкого нападающего Гецкэ, который, о ужас, «скомпрометировал себя переходами из клуба в клуб за деньги»: «Володе был важен общий ход игры, общая победа, исход, – Гецкэ стремился лишь к тому, чтобы показать свое искусство. Он был старый, опытный игрок, не собиравшийся поддерживать честь команды; он дорожил только собственным успехом». Кто победил в матче, читатели так и не узнают, зато Олеша оставил нам гениальное описание знакомого каждому болельщику напряжения, повисающего над стадионом перед началом игры: рассказ о футболистах, выстроившихся в центральном круге в ожидании стартового свистка, заканчивается фразой: «Трусы бубнили по ветру».

Обложка романа Юрия Олеши «Зависть» (впервые издан в 1927)
Глава вторая
Вратарь-рыцарь
Главный герой романа «Подвиг», вышедшего в свет в 1932-м в Париже, кембриджский студент-эмигрант Мартын Эдельвейс тоже был вратарем, что, впрочем, неудивительно: Владимир Набоков встал «в рамку» еще в Тенишевском училище в Петербурге, а позднее играл на той же позиции и за Тринити-колледж, и за эмигрантскую команду Unitas в Берлине. «В большей мере, чем хранителем футбольных ворот, я был хранителем тайны, – вспоминал Набоков о кембриджских временах. – Сложив руки на груди и прислонясь к левой штанге, я позволял себе роскошь закрыть глаза, и в таком положении слушал плотный стук сердца, и ощущал слепую морось на лице, и слышал разорванные звуки еще далекой игры, и думал о себе как о сказочном экзотическом существе, переодетом английским футболистом и сочиняющим стихи <…> Не удивительно, что товарищи мои по команде не очень меня жаловали».

Тринити-колледжу вообще везло на «задумчивых» вратарей: примерно за 10 лет до Набокова, в 1911 году, на воротах у них стоял великий физик Нильс Бор, который, по легенде, писал формулы прямо на штангах и потому часто пропускал легкие мячи.
Владимир Набоков играл в амплуа вратаря еще в Тенишевском училище в Петербурге, а позднее - за Тринити-колледж и эмигрантскую команду Unitas в Берлине
Владимир Набоков играл в амплуа вратаря еще в Тенишевском училище в Петербурге, а позднее - за Тринити-колледж и эмигрантскую команду Unitas в Берлине
Собственную мечтательность и романтическое отношение к игре Набоков передал и главному герою «Подвига»: стоя в воротах во время финального матча, Мартын – в белом с треугольным вырезом свитере и голубой куртке – успевает и насладиться матовой зеленью поля, и послушать, о чем говорят люди, стоящие за воротами, и вспомнить, как в детстве, в далекой России, он мечтал стать «изумительным футболистом», и, главное, поискать глазами на трибунах ту, «ради которой стоит постараться». Как рыцарь на турнире, Эдельвейс играет ради Сони, своей дамы сердца, и страшно огорчается, узнав, что та ушла еще в перерыве: «Вот я и напрасно удержал тот, последний, под самую перекладину, – она все равно не видела», – думал Мартын, морщась от пестрого ветра». Любовную тему поддерживают и легкие эротические мотивы в описании матча: «Судья принес и положил на самый пуп поля… новенький светло-желтый мяч» или «Несколько раз он ловил, согнувшись вдвое, пушечное ядро, несколько раз взлетал, отражая его кулаком, и сохранил девственность своих ворот до конца игры».

Обложка романа Владимира Набокова «Подвиг» (впервые издан в 1932)
Собственную мечтательность и романтическое отношение к игре Набоков передал и главному герою «Подвига»: стоя в воротах во время финального матча, Мартын – в белом с треугольным вырезом свитере и голубой куртке – успевает и насладиться матовой зеленью поля, и послушать, о чем говорят люди, стоящие за воротами, и вспомнить, как в детстве, в далекой России, он мечтал стать «изумительным футболистом», и, главное, поискать глазами на трибунах ту, «ради которой стоит постараться». Как рыцарь на турнире, Эдельвейс играет ради Сони, своей дамы сердца, и страшно огорчается, узнав, что та ушла еще в перерыве: «Вот я и напрасно удержал тот, последний, под самую перекладину, – она все равно не видела», – думал Мартын, морщась от пестрого ветра». Любовную тему поддерживают и легкие эротические мотивы в описании матча: «Судья принес и положил на самый пуп поля… новенький светло-желтый мяч» или «Несколько раз он ловил, согнувшись вдвое, пушечное ядро, несколько раз взлетал, отражая его кулаком, и сохранил девственность своих ворот до конца игры».

Обложка романа Владимира Набокова «Подвиг» (впервые издан в 1932)
К слову, самое экспрессивно-эротическое описание футбольного матча в русской литературе встречается в романе Абрама Терца (Андрея Синявского) «Суд идет» (1956). Возникает оно в голове сидящего на трибуне городского прокурора Владимира Петровича Глобова в тот момент, когда его любимый «Спартак», бесконечно атакуя, никак не может забить: «Футбольный матч – в острейшие секунды игры – все равно что обладание женщиной. Ничего не замечаешь вокруг. Одна лишь цель, яростно влекущая: туда! Любой ценой. Пусть смерть, пускай что угодно. Только б прорваться, достичь. Только б заслать в ворота самой судьбою предназначенный гол. Ближе, ближе, скорее… И уже нельзя ждать, нельзя отложить до другого раза… – Ну, я прошу тебя, Марина, понимаешь, прошу!..»
«Футбольный матч – в острейшие секунды игры – все равно что обладание женщиной», – писал Абрам Терц (Андрей Синявский) в повести «Суд идет»
«Футбольный матч – в острейшие секунды игры – все равно что обладание женщиной», – писал Абрам Терц (Андрей Синявский) в повести «Суд идет»
Глава третья
Вратарь-часовой
Глава третья
Вратарь-часовой
Самый известный советский спортивный роман – «Вратарь Республики» Льва Кассиля – скроен по лекалам соцреализма: главный герой книги Антон Кандидов проходит путь от волжского грузчика до голкипера сборной СССР. По ходу дела, как и предписано программной песней Лебедева-Кумача («Эй, вратарь, готовься к бою, часовым ты поставлен у ворот!») из фильма на тот же сюжет, Антон дает бой врагам – внешним и внутренним. Самый страшный из внешних врагов – это, конечно, команда «Черные буйволы», прибывшая прямиком из капиталистической заграницы. Кандидов не только отражает все удары их нападающего Бена Хорга по кличке Свирепоголовый, но и, взяв пенальти, сам устремляется в атаку и забивает победный гол, а на торжественном банкете без обиняков заявляет, что если за ним будет «что-нибудь поважнее футбольных ворот, то чесать будем еще не так…». Внутренние враги оказываются еще коварнее: не выдержав испытание медными трубами, Антон оказывается в плохой компании тунеядцев и золотой молодежи, из-за чего начинает отлынивать от работы на заводе и даже предает родную команду «Гидраэр». Именно тогда он пропускает единственный гол, его новая команда проигрывает, и блудный сын, раскаявшись, возвращается в родную «Бытовую рабочую опытную коммуну футболистов». Молодая советская республика может спать спокойно – ее ворота снова на замке.
Автор самого известного советского спортивного романа «Вратарь республики» Лев Кассиль всю жизнь болел за «Спартак», а также за сборную СССР и немного за итальянцев
Автор самого известного советского спортивного романа «Вратарь республики» Лев Кассиль всю жизнь болел за «Спартак», а также за сборную СССР и немного за итальянцев



Главное очарование романа для современного читателя кроется во второстепенных персонажах вроде футбольного ветерана дяди Кеши, который так описывает дореволюционный футбол: «Я мячом ворота сворачивал к чертям собачьим. Мы на тренировке мачты трамвайные с корнем рвали, пропади я пропадом! Я вот раз, помню, навесил в ходу… Гольмана к чертям сшиб, сетку насквозь, окно вдребезги, собаку насмерть… А у вас это разве игра? Яички на пасху так катают». Это мог написать только настоящий болельщик: Лев Кассиль всю жизнь болел за «Спартак», сборную СССР, а еще за итальянцев, и, когда в финале ЧМ-1970 бразильцы забили его любимцам очередной гол, сердце писателя не выдержало – он умер прямо перед телевизором.

Обложка романа Льва Кассиля «Вратарь республики» (впервые издан в 1937)
Главное очарование романа для современного читателя кроется во второстепенных персонажах вроде футбольного ветерана дяди Кеши, который так описывает дореволюционный футбол: «Я мячом ворота сворачивал к чертям собачьим. Мы на тренировке мачты трамвайные с корнем рвали, пропади я пропадом! Я вот раз, помню, навесил в ходу… Гольмана к чертям сшиб, сетку насквозь, окно вдребезги, собаку насмерть… А у вас это разве игра? Яички на пасху так катают». Это мог написать только настоящий болельщик: Лев Кассиль всю жизнь болел за «Спартак», сборную СССР, а еще за итальянцев, и, когда в финале ЧМ-1970 бразильцы забили его любимцам очередной гол, сердце писателя не выдержало – он умер прямо перед телевизором.

Обложка романа Льва Кассиля «Вратарь республики» (впервые издан в 1937)
Глава четвертая
Вратарь-легенда
Великий советский вратарь Лев Яшин был в 1960-70-е настоящей поп-звездой: ему не только рукоплескали стадионы, но и посвящали стихи и песни. Роберт Рождественский вспоминал, как Яшин взял пенальти от самого Пеле:
И был разбег!
И половина мира
в беспамятстве
искала валидол!
И...
знаменитейший удар
с нажимом!
И мяч мелькнул
свинцовым колобком!.
А ты
достал его
В непостижимом!
В невероятном!
В черт возьми
каком!!!

Поэт Роберт Рождественский увековечил в стихах пенальти, взятый великим Львом Яшиным от не менее великого Пеле
Поэт Роберт Рождественский увековечил в стихах пенальти, взятый великим Львом Яшиным от не менее великого Пеле
А Евгений Евтушенко сравнил Яшина, который первым в мировом футболе стал выходить далеко из ворот, со свободолюбивыми шестидесятниками: те тоже пересекали опутавшие страну «запретные линии». Хотя больше всего стихотворение «Вратарь выходит из ворот» запомнилось сентиментальным финалом, в котором мяч рыдает на груди состарившегося вратаря, а на штангах распускаются цветы:
А Евгений Евтушенко сравнил Яшина, который первым в мировом футболе стал выходить далеко из ворот, со свободолюбивыми шестидесятниками: те тоже пересекали опутавшие страну «запретные линии». Хотя больше всего стихотворение «Вратарь выходит из ворот» запомнилось сентиментальным финалом, в котором мяч рыдает на груди состарившегося вратаря, а на штангах распускаются цветы:
Как друг ваш старый,
друг ваш битый,
прижмется мяч к щеке
небритой,
шепнет, что жили вы не зря.
И у мячей бывают слезы,
на штангах расцветают розы
лишь для такого вратаря!

Евгений Евтушенко сравнил Яшина, который первым в мировом футболе стал выходить далеко из ворот, со свободолюбивыми шестидесятниками
Евгений Евтушенко сравнил Яшина, который первым в мировом футболе стал выходить далеко из ворот, со свободолюбивыми шестидесятниками
Но самый удачный, пожалуй, оммаж Яшину – шуточная песня Высоцкого «Вратарь», написанная в 1971-м, в год прощания футболиста с большим спортом. В ней голкипер вступает в диалог с устроившимся за его воротами фотокорреспондентом:
Но самый удачный, пожалуй, оммаж Яшину – шуточная песня Высоцкого «Вратарь», написанная в 1971-м, в год прощания футболиста с большим спортом. В ней голкипер вступает в диалог с устроившимся за его воротами фотокорреспондентом:
Обернулся, голос слышу из-за фотокамер:
«Извини, но ты мне, Лёва, снимок запорол.
Что тебену, лишний раз потрогать мяч руками,
Ну а я бы снял красивый гол».
В конце концов великодушный вратарь соглашается пропустить гол ради снимка, что ставит крест на его карьере, – он не может себе простить, что испортил столько прекрасных фотографий:
Искуситель-змей, палач,
как мне жить?
Так и тянет каждый мяч
пропустить.
Мне не справиться с собой
Видно, жребий мой такой,
Потому и ухожу на покой.
Льву Ивановичу песня понравилась, но, несмотря на просьбы великого вратаря, телевизионные бонзы того времени включать Высоцкого в концерт, посвященный чествованию Яшина, отказались.
Несмотря на просьбы самого Яшина, написанную в его честь шуточную песню Высоцкого не включили в телевизионный концерт, посвященный легендарному вратарю
Несмотря на просьбы самого Яшина, написанную в его честь шуточную песню Высоцкого не включили в телевизионный концерт, посвященный легендарному вратарю
Глава четвертая
Вратарь-шпион и вратарь-контрразведчик
Глава четвертая
Вратарь-шпион и вратарь-контрразведчик
В повести Бориса Акунина «Смерть на брудершафт. Младенец и черт» на дворе лето 1914 года и враг практически у ворот: во время футбольного матча между российской и германской командой, который должен состояться на территории Гвардейского клуба в Царском Селе, немецкие шпионы планируют выкрасть секретный план развертывания российских войск. Но врагов ждет сюрприз, в гвардейской команде замена: вместо шпиона-предателя поручика Рябцева в ворота встанет глава контрразведки князь Козловский. Проблема только одна: до «мэтча» неделя, а князь никогда раньше не играл в футбол. Тренировать его поручено хавбеку университетской команды Алексею Романову: «Учение давалось князю трудно, но он не сдавался. На мяч прыгал, как на лютого врага, стиснув зубы и чуть не рыча от ярости. Сколько раз Алеша говорил ему: «Мяч надо любить! Представьте, что это прекрасная женщина. Она жаждет оказаться в ваших объятьях, но изображает неприступность, как и положено приличной даме! Не со злобой кидайтесь на мяч, со страстью!»
В повести Бориса Акунина «Смерть на брудершафт. Младенец и черт» описан матч между российской и германской командами. На дворе стоял 1914 год, и футбол уже тогда был популярной игрой
В повести Бориса Акунина «Смерть на брудершафт. Младенец и черт» описан матч между российской и германской командами. На дворе стоял 1914 год, и футбол уже тогда был популярной игрой
Страсти в игре гвардейской команды хватает, хотя Борис Акунин смотрит на перспективы отечественного футбола с нескрываемым пессимизмом («Россия никогда не будет великой футбольной державой», – написал он в своем «Фейсбуке» после неудачи нашей сборной на чемпионате Европы 2016 во Франции), а потому и героев своих в матче с немцами обрекает на трусливую защитную тактику. «Главное – оборона, – напутствует капитан российской команды своих игроков в раздевалке. – Ни в коем случае не подпускать противника к голу. В нападении только я и его сиятельство. Все прочие на двух линиях защиты. Смотрите на карту, здесь обозначена позиция каждого…» Пока игроки рассматривали чертеж, капитан трижды истово перекрестился на икону». Так с божьей помощью гвардейцы, бросавшиеся на мяч «с не меньшим пылом, чем их прадеды на штурм Измаила», отстояли почетную ничью, а князь Козловский не опозорил контрразведку и даже взял пенальти от грозного немецкого форварда – к удовольствию присутствовавших на трибуне великих князей.

Обложка романа Бориса Акунина «Коронация, или последний из романов» (впервые издан в 2000)
Страсти в игре гвардейской команды хватает, хотя Борис Акунин смотрит на перспективы отечественного футбола с нескрываемым пессимизмом («Россия никогда не будет великой футбольной державой», – написал он в своем «Фейсбуке» после неудачи нашей сборной на чемпионате Европы 2016 во Франции), а потому и героев своих в матче с немцами обрекает на трусливую защитную тактику. «Главное – оборона, – напутствует капитан российской команды своих игроков в раздевалке. – Ни в коем случае не подпускать противника к голу. В нападении только я и его сиятельство. Все прочие на двух линиях защиты. Смотрите на карту, здесь обозначена позиция каждого…» Пока игроки рассматривали чертеж, капитан трижды истово перекрестился на икону». Так с божьей помощью гвардейцы, бросавшиеся на мяч «с не меньшим пылом, чем их прадеды на штурм Измаила», отстояли почетную ничью, а князь Козловский не опозорил контрразведку и даже взял пенальти от грозного немецкого форварда – к удовольствию присутствовавших на трибуне великих князей.

Обложка романа Бориса Акунина «Коронация, или последний из романов» (впервые издан в 2000)
Даже то, что немцы все же выкрали секретный план из гвардейской раздевалки, не могло омрачить радость новоиспеченного вратаря. И его можно понять, ведь, как сказал великий Яшин: «Только одна вещь может обрадовать меня больше, чем полет Гагарина в космос. Это отраженный пенальти».

Александр Фельдберг, заместитель главного редактора InStyle, специально для Welcome2018
Photo credits: gettyimages.com/Phillip Simpson; А. Лесса/ТАСС; ru.wikipedia.org/Walter Mori; Валентин Соболев/ТАСС; Виктор Шадрин/ТАСС; Игорь Уткин/ТАСС; Сергей Карпов/ТАСС. На обложке использована иллюстрация к изданию романа "Вратарь республики" (Детгиз, 1959)